• Uni-shop.lv
    • Judo club
    • Mājas lapu izstrāde, mājas lapu izveide
Михаил не смог пережить творящегося на Украине. Михаил не смог пережить творящегося на Украине. Фото автора.

Он умер русским, потому что не мог быть больше украинцем

Так и не успел объяснить мне мой лучший друг с Украины — настоящий друг-товарищ, с которым мы почти два года делили все сложности армейской жизни, а потом поддерживали более сорока лет добрые отношения, почему он вдруг сменил свою украинскую фамилию на русскую?

Недавно я обнаружил в почтовом ящике письмо — свое собственное, которое я узнал по конверту и моему почерку на нем, посланное мной накануне Нового года на Украину, в одесское село, с поздравлениями своему давнему и лучшему другу, удивительному человеку, с которым мы прошли огонь и воду — в прямом смысле, потому как служили в танковых войсках в те годы, когда мир вдруг узнал, что где-то там, на далеком Дальнем Востоке, есть река Уссури, а на ней — остров Даманский, на котором в бою с китайскими нарушителями границы сложили головы несколько десятков советских солдат. 

На конверте, словно сигнал тревоги — красный квадратик бумаги, ударивший мне по нервам. Сердце тревожно екнуло: не может быть!? Не верил, не хотел верить до конца, пока не дошел до меня смысл лаконичной, как суровый приговор, надписи от руки: «Адресат умер». 

Вот так просто: еще вчера Мишка жил, откликался на мои письма, писал мне свои — компьютера у него не было и не могло быть по определению, а я всякий раз ждал, когда же увижу в почтовом ящике знакомый конверт со знакомым почерком... А он взял — и умер. И ведь никогда не жаловался — ни единого раза! Да и ему ли было жаловаться — самому сильному человеку в нашем отличном танковом полку: никто из нас столько раз не поднимал двухпудовку, и все состязания по поднятию гирь неизменно выигрывал он. «Полутяж!», — с гордостью говорил мне мой друг Мишка, красивый украинский хлопец, оптимист и добряк. 

Он несколько месяцев службы — кстати, в армию он попросился добровольно, на полгода раньше срока, признавшись в очередном письме: «Был романтик!» — пробыл сначала в спортроте в Уссурийске, готовился к армейским соревнованиям. Потом его прислали к нам, в танковый полк, дослуживать оставшиеся полтора года. Обижался: не дали командиры выступить на соревнованиях гиревиков и завоевать звание мастера спорта! Так и остался вечным кандидатом в мастера, ибо служба давала мало возможностей для спорта, хотя он фанатично поддерживал форму, таская свои двухпудовки прямо в солдатском рюкзаке по полигонам, на учения, и как только выпадало время, принимался за нелегкие свои упражнения. 

Ну не могу не вспомнить ту забавную историю, когда он, зная, что сразу после учений мы, не заезжая в казармы, отправимся на полигон, на стрельбы, договорился со своим командиром отделения, что тот возьмет по тревоге его автомат, а он, Мишка, потащит рюкзак с двумя гирями. Но гири — не автомат, полк подняли по тревоге внезапно, сержант прихватил Мишкино оружие, а тот замешкался, да и с двумя двухпудовками особо не разбежишься... Словом, полк на танках и прочей технике ушел на скорости в ночь, а наш друг бодро подался следом — пешком, с приличной тяжестью на спине... 

Так и шел бы он по разбитой танками грунтовке всю ночь, в кромешной темноте, если бы его случайно не подобрал на машине командир нашего полка. Узнал, что за боец, откуда, и подбросил на своем военном «джипе» до временного расположения нашего дивизиона. И это надо было видеть: ночь, БТР, возле него Мишка с рюкзаком. Робко, чтобы не потревожить других бойцов, стучит по броне: «Григорий, это я!» Из люка появляется тот самый командир отделения, что прихватил Мишкин автомат, уже сонный. «Держи», — говорит ему Мишка и подает одной рукой свой тяжеленный рюкзак. Тот принимает его тоже одной рукой, совсем забыв, что в рюкзаке. А дальше... Ну конечно, он тотчас выпускает рюкзак из рук и тот обрушивается вниз. Почти на голову нашему другу. Не успей он отскочить в сторону, долго бы мы его ждали из госпиталя. 

Чтобы понять, что нас связывало в армии, по сути, двадцатилетних пацанов со всех уголков огромной страны, надо было просто увидеть того же Мишку на плацу, когда, отчеканив шаг торжественным маршем перед строем, уходили на дембель, домой, наши друзья-товарищи. Вот обернулся, покидая плац, озорно так сибиряк Юрка Наумов, по прозвищу Золотце — еще один наш друг, механик-водитель средних танков, такой же «мазутчик», как и я, и помахал прощально нам рукой — и слезы сами собой побежали по лицу Мишки. Не зря плакал: они ведь так и не встретились в послеармейской жизни — уж больно далеко развела их судьба. 

Хорошо, что у них был «связной»: то в Сибирь судьба меня забросит и мы, пусть накоротке, но пообщаемся с Юркой-Золотцем, то вдруг случится поездка на Украину, и мы сходимся с Мишкой, и тогда передаю привет от одного другому, рассказываю про житье-бытье сибирского друга... А письмо придет с Украины — тут же телефонный звонок в Сибирь: «Золотце, тебе привет от Мишки!» И все письмо — от строчки до строчки, где вот такие, как правило, слова: «А Юрочке нашему огромный привет, пусть не падает духом, держится!» 

И это писал человек, жизнь которого — такая безоблачная и полная надежд после армии и окончания университета, — начала медленно терять смысл и постепенно угасать в девяностые годы и после них, до самых вот последних дней... 

Он писал мне о том, как в его родной украинской сельской школе вдруг из курса литературы исчезли великие русские писатели — от Пушкина до Толстого, а вместо них обнаружились некие «национальные классики», о которых даже он, коренной украинец, не слышал. Не говоря уже о том, что не читал. Стали исчезать книги на русском языке — и он просил меня присылать ему их хоть изредка. Отправлял, что мог. 

Он страшно переживал, что в учебниках истории, которую он с любовью преподавал в сельской школе, Советский Союза преподносился исключительно как «империя зла», принесшая неисчислимые беды Украине. «Я стараюсь рассказать детям, что не все так плохо было в наше советское время — было немало и хорошего», — писал с болью мой товарищ. Конечно же, он рассказывал детям и о нашей армейской дружбе, и о своих друзьях — товарищах — немце Вебере, татарине Шейхалиеве, украинце Нестеренко, настоящем русском сибиряке Наумове... Да и кто тогда придавал значение нашим национальностям? Жили — не тужили, как могли, служили и дружили. 

Когда мы узнали о нападении китайских военных в районе реки Уссури на наших пограничников, рассуждений, вроде нынешних: за кого, мол, воюем? — не было. Приказ — вперед, к границе, на защиту своей Родины! Даже подивился я тогда на ребят: собраны, строги, а главное — дружны. Тот же Мишка — спортротовец все же, «аристократ» можно сказать — всю ночь при свете костра без устали колотил молотом по гусеницам, меняя лопнувшие во время марша траки на новые вместе с нами, механиками. Ни слова обидного, ни жалобы или просьбы передохнуть, ибо как только забрезжил мартовский рассвет над сопками, мы снова по машинам — и марш-бросок туда, к границе, где уже вовсю шел бой между нашими бойцами и захватчиками родной территории. 

Мы часто вспоминали с Мишкой в письмах и те дни, и тех ребят — сослуживцев. Но больше он писал мне о своем житье-бытье в родном селе, которое при советской власти было и большим, и богатым, и населенным. Мне доводилось бывать у Мишки в гостях: красивое село было! Длинные улицы из беленьких хат, школа, магазин, дом культуры... 

Но дела шли все хуже и хуже... Вот строчки из Мишкиного письма: «Этим летом хотел закончить с педагогической деятельностью, уйти на пенсию по выслуге лет. Не получилось: надо ведь как-то прокормить семью, доучить сына-студента. Конечно, остался бы работать в школе и дальше — я работу свою люблю, но не оплачивает мой труд это паршивое государство! Ну как можно прожить, если за свет, за телефон, за огород, за газ-баллон уходит не менее половины этого заработка? А детей обуть-одеть, да даже хлеба купить каждый день — и ничего на руках не остается».

С болью он наблюдал, как гибнет его любимое село: «Я тут с местным священником как-то раз разговаривал, так он привел мне страшную цифру: за год в селе умерло свыше 90 человек, а родилось только 14!» А потом и вовсе сообщил мне жуткую цифру: из 14 тысяч бывших односельчан осталось лишь пять! Можно сказать — вымерло село. И это вам не сибирская глубинка, не северные просторы с дикими морозами и жуткими буранами, а самый что ни на есть благодатный юг, тот самый, куда мы стремились на отдых, а иногда и на постоянное место жительства. Вот в чем тут трагедия! Умирало само представление об украинской благодати, где люди всегда жили лучше, чем русские крестьяне где-нибудь на Псковщине. Но я не знал, не мог даже предполагать, что вместе с родным селом умирал и мой друг, близкий мне человек. 

Он горько переживал за других: «Каждый день в селе похороны — и не одни. Только из моей школы в возрасте 50 лет умер директор — мой друг, коллега, а через два месяца — на 51-ом году не стало тоже моего друга и коллеги, учителя физвоспитания. Причина одна и та же — не выдержало сердце. Да и как оно выдержит от такой жизни? А лечиться народу не за что — надо платить, платить и платить. Вчера, то есть пятого декабря, умер одиннадцатиклассник — от истощения...» 

Страшные вещи! И еще страшнее, что мой друг тоже был в этой очереди. Конечно, он вертелся, как мог, сопротивлялся этому медленному угасанию и вокруг, и в его душе. Находил побочную работу, особенно летом, во время каникул: «Сейчас работаю на току — идет уборка пшеницы, ячменя, гороха, проса... Работа «романтическая»: веник, совковая лопата — и перекладка-погрузка зерна. Жара невыносимая, приходишь домой абсолютно вымотанный — все-таки возраст уже. Работаю со своими бывшими учениками, поначалу стыдно было, что их бывший учитель, классный руководитель, на пенсии приобрел «новую профессию» — подметальщика... Но что тут сделаешь — жить-то ведь как-то надо!» 

Про свою жизнь он писал всегда коротко и без особых подробностей, подчеркивая: что об этом говорить! Но вот отдельные эпизоды: «Каждый день с тележкой или на велосипеде еду в соседнюю лесополосу за дровами — уголь нынче дорог, нечем за него заплатить». И далее: «Извини за почерк, пишу при свете лампады, свет регулярно вечером отключают». Но больше, судя по письмам моего друга, он угасал душой — как та свеча, которая, догорая, еще может вспыхнуть раз-другой, а потом останется от нее только тлеть фитилек — и то совсем недолго. 

«Ты, наверняка, следишь за ситуацией на Украине, — писал он мне в очередной раз. — Грядут выборы. Дай боже, чтобы все нормально закончилось, чтобы не вспыхнула гражданская война. Обстановка в стране чрезвычайно сложная. Экономическая и политическая. Так долго не должно продолжаться. Люди уже никому не верят». Я поражался: со своего сельского «бугорка» он хорошо видел всю свою «незалежную Украину» и даже вот так пророчески предсказывал ей «гражданскую войну». 

«Есть ли свет в этом тоннеле?» — риторически спрашивал он меня. Я его успокаивал как мог: мол, не переживай, наступят новые времена, все «устаканится». Он бодрился, благодарил за присланные ему деньги (я ему их посылал прямо в письме, вложив внутрь открытки, чтобы «не светились», пока они не стали исчезать и пока сам Мишка не попросил меня больше не тратиться, ибо, как он считал, их крадут у них на почте). Но он снова и снова писал о наболевшем: «Жаль мне наших старшеклассников. Сегодня даже способные и умные из них без денег в вуз не поступят. Да и кому они нужны? Поэтому многие ребята после школы идут работать — кто куда. У них пропадает интерес к дальнейшей учебе. Идет процесс деградации общества. Становится страшно за будущее своих детей! Что их ждет завтра?» 

За все и всех он переживал — мой давний и лучший друг-украинец: «Впервые за много лет оказался в Одессе, на курсах повышения квалификации учителей. Как изменилась Одесса? И блеск, и нищета. Улицы чистые, дома опрятные. Но тут же и нищета. Бомжей развелось море. И в основном — пожилые люди и дети. Роются в контейнерах для мусора в поисках еды, на каждом углу — попрошайки, клянчат деньги». И снова глобальный вопрос, который мучил его, как истинного патриота своей родины: «И это страна!? Нет страны, потому что у власти — бандиты!» 

Как в воду смотрел мой друг. Он совсем немного не дожил до краха и страны, и системы власти в ней. Успел только неожиданно сообщить, что теперь фамилия его оканчивается не как раньше, а по-русски, на — ов. Пообещал, что когда-нибудь он объяснит мне — почему? И просил подписывать письма ему теперь этой новой русской фамилией

Я ждал от него ответа и объяснений по этому поводу на минувший Новый год, а получил свое собственное письмо — с тем самым красным квадратиком на нем и бьющими прямо в сердце словами: «Адресат умер». 

Но теперь, раскладывая всю жизнь своего друга, как стопку его старых писем, воспринимая его боль и тоску по нормальной человеческой жизни, как свою собственную, я и сам могу ответить на свой же вопрос: он взял русскую фамилию, потому что более уже не мог оставаться украинцем в стране, которая давно перестала его считать достойным ее гражданином. Это был его своеобразный личный протест против того, что делало с ним и его близкими новоиспеченное украинское государство. 

И умер он совсем не неожиданно: ведь письмо за письмом, строка за строкой, он объяснял мне, как уходит из него — такого крепкого и закаленного, казалось бы, человека — жизнь. И эти слова: «Адресат умер» — лишь простая констатация факта, что моего друга, славного украинца Мишки, вдруг просто не стало. 

Я сознательно не указываю здесь ни названия его села, ни его настоящей — еще украинской — фамилии, ибо неизвестно, как повернется в очередной раз жизнь на его родной Украине, в его родном селе. А у него жена, подрастают дочка и внуки. И он мой почти единственный самый верный и лучший друг — из тех друзей, которых не предают. 

Анатолий Строев

6 Комментарии


  1. Елена
    2014-07-23

    Царствие Небесное Вашему Другу. Хороший был человек.

  2. Карен
    2014-07-23

    Царствие Небесное. Передам автору очерка, если он сам не увидит.

  3. Наталья
    2014-07-24

    Хорошо, что поведали о своём друге тут... Беда Украины в том, что всё меньше и меньше оставалось и остаётся сейчас в ней, таких, как ваш друг Михаил!

  4. Ирина
    2014-07-24

    Светлая память.

Ваш комментарий к статье: